От Табаты до Сугамо: море зелени и захоронения на севере линии Яманотэ

На границе Яманотэ и Ситамати

Выходя со станции Табата, я замираю перед открывшейся необычной картиной. В отличие от других станций, Табата не встречает ни оживленной площадью, ни торговой зоной. Вокруг почти ничего нет. Вместо этого земля резко уходит вниз, а железнодорожные пути пролегают в неглубокой траншее прямо под ногами. От северного выхода взору открывается однообразное море крыш и переулков. Здесь чувствуется простор – своеобразная передышка в плотной городской застройке.

Станции кольцевой линии Яманотэ (© Pixta)

Табата всегда была границей – местом, где сходятся два разных Токио: возвышенность Яманотэ на западе, где расположились «нагорные» районы, и переходящая в равнину низина Ситамати на востоке. Это природное разделение сформировало географию, характер поселений и менталитет местных жителей. Здесь пути линии Яманотэ проходят через своеобразную выемку, похожую на траншею с подпорными стенами и виадуками. Глядя на ландшафт с моста, отчетливо понимаешь, как волнообразный рельеф Токио заставлял инженеров буквально прорезать железные дороги сквозь холмы.

Поезд линии Яманотэ огибает крутую гряду Табата, следуя по периметру границы между жилыми домами наверху и лабиринтом путей внизу (© Джианни Симоне)

Но пора двигаться дальше. Направляясь на запад, я подхожу к крутому склону, который быстро превращается в дорогу, больше напоминающую туннель. Уклон настолько резкий, что кажется, будто спускаешься на другой уровень города. Дорога зажата высокими подпорными стенами, а пешеходные дорожки слегка приподняты по обеим сторонам. Напоминает рукотворное ущелье, где здания возвышаются словно скалы.

Блуждая по узким улочкам, я натыкаюсь на пустующий участок, обнесенный сетчатым забором. Табличка на нем гласит, что здесь будет построен Мемориальный музей Акутагавы Рюноскэ. Когда-то здесь стоял его дом, но сейчас царят лишь гравий и сорняки.

В середине эпохи Мэйдзи (1868–1912) Табата была фермерской деревней, спрятавшейся среди рощ и полей. Но после того, как в 1889 году в соседнем районе Уэно открылась Токийская школа изящных искусств, здесь начали селиться молодые художники. К 1900 году сюда приехали такие фигуры, как Косуги Хоан и Итая Хадзан. За ними последовали скульпторы, мастера по металлу и живописцы. Сформировался клуб «Поплар-дзака», где собирались художники, собирательно известные как «японский Монмартр», и к концу эпохи Мэйдзи Табата превратилась в настоящую «деревню искусств».

С 1914 года район стал притягивать и литературные таланты. Акутагава жил здесь до самой смерти в 1927 году, написав в Табате многие из своих главных произведений и превратив район в бунгэй мура – «литературную деревню». Его присутствие привлекло таких писателей, как Муроо Сайсэй, Хагивара Сакутаро и Хори Тацуо, которые находили вдохновение в свете и воздухе этой холмистой гряды, а также в видах на Ниппори и течение реки Аракава. Сегодня наследие талантливого сообщества начала XX века хранит Мемориальный музей писателей и художников Табаты.

В Мемориальном музее писателей и художников Табаты увековечена память творцов, живших в этом районе в начале XX века (© Джианни Симоне)

Под охраной багряных стражей

Держась правой стороны каньона, я иду по шоссе 458, пока не достигаю небольшого кладбища – это подсказка свернуть направо в лабиринт узких переулков. Через некоторое время повышенная концентрация храмов и святилищ, характерная для этого места, начинает утомлять: строения и гравийные дорожки сливаются в одно целое, становясь неотличимыми друг от друга, а названия и божества растворяются в бесконечной череде ароматов благовоний. Но время от времени судьба преподносит сюрприз в виде какой-нибудь скрытой жемчужины, в момент возвращая утомленному путешественнику утраченное любопытство.

Место, на которое я наткнулся в этот раз, стало одним из таких исключений. Синтоистское святилище Табата Хатиман расположилось прямо на крутом склоне; каменные лестницы соединяют верхний зал для поклонений с проходом на территорию храма, находящимся внизу. Такая вертикальная планировка создает ощущение постепенного восхождения. В синтоистской архитектуре подъем к хондэну (главному залу) символизирует духовное восхождение. Многоуровневое расположение подкрепляет эту метафору: каждый шаг здесь представляет своеобразное подношение божествам.

Благодаря многоуровневой планировке святилища Табата Хатиман, его посещение напоминает паломничество с подъемом вверх (© Джианни Симоне)

Поднимаясь, посетители проходят через несколько ворот тории, каждые из которых обозначают очередной порог. Поскольку я вошел через заднюю дверь, мне пришлось спускаться, а не подниматься по лестнице, что в некотором смысле сделало прогулку еще более необычной.

Я выхожу из святилища Хатиман и поворачиваю направо, где меня встречает ошеломительное зрелище: две массивные каменные фигуры, покрытые с ног до головы ярко-красной бумагой. Это храм Токакудзи, обитель Акагами Нио – «стражей в багряной бумаге». Нио – это те самые свирепые, мускулистые часовые, которых можно увидеть у входа во многие храмы; их лица застыли в выражении, представляющем нечто среднее между яростью и состраданием. Здесь, однако, их гнев смягчен многовековыми человеческими прикосновениями. Миллионы просителей превратили их в нечто совершенно иное – божества из папье-маше, воплощающие коллективную надежду, тоску и боль.

Стражи Акагами Нио почитаются как защитники от несчастий и целители болезней (© Джианни Симоне)

Ритуал прост и почти по-домашнему обыден. В глубине храмового комплекса нужно постучать в деревянную дверь канцелярии святилища, где смотритель продаст вам благовония и маленькие квадратики алой бумаги, уже смазанные клеем. Вы зажигаете благовоние и подносите его каждой статуе. Затем приклеиваете бумагу туда, куда вам нужно: на колено, на плечо или на палец ноги. Например, те, кто страдает от боли в плечах, приклеивают свое прошение на плечо Нио, доверяя ему нести эту тяжкую ношу. Тут же на крючках висят гроздья соломенных сандалий – подношения от тех, кто утверждает, что получил исцеление.

Оживленная торговля и зеленые кладбища

Я приезжаю в Комагомэ, и Токио словно уходит за кулисы для очередной смены костюмов. Малонаселенный район Табаты, отмеченный налетом элитарности и шика, сменяется гораздо более оживленным кварталом, по духу близким к Ситамати. Как и следовало ожидать, торговая улица здесь называется Комагомэ Гинза.

Оживленная торговая улица перед станцией Комагомэ (© Джианни Симоне)

Это типичный сётэнгай, или торговый квартал: пожилые пары рассматривают продукты под зеленым навесом, ящики с виноградом и киви наперегонки стремятся занять место прямо на тротуаре, а написанные от руки ценники сворачиваются в трубочку под палящими лучами солнца. Женщина с зонтиком проходит мимо фитоаптеки, за стеклом витрин которой виднеются ряды средств традиционной медицины кампо и выцветшие постеры. Это своеобразный путь паломника, состоящий из повседневных ритуалов – скромный, фактурный и по-доброму эксцентричный.

Комагомэ представляет собой уникальный островок природы на линии Яманотэ. На карте Токио можно заметить множество зеленых пятен вокруг станции, и их гораздо больше, чем у большинства других остановок на кольце. Эта часть прогулки постоянно уводит меня в сторону от путей. Мне приходится решать, каким маршрутом следовать, и в этот раз я пропускаю популярные сады Рикугиэн и Кю-Фурукава, так как бывал там много раз.

Вместо этого я сворачиваю со скучной главной улицы, ведущей на север от станции, и ухожу налево, в сётэнгай Симофури – одну из глубоко аутентичных торговых улочек, неизменно радующих мою душу. Воздух здесь пропитан ароматами свежих продуктов и жареной рыбы. Впереди неспешно прогуливается женщина с зонтиком в цветочек. В овощной лавке плотные ряды ящиков с овощами украшены аккуратными ценниками: помидоры, кукуруза, лук, зелень – всё разложено с типично японской, почти преувеличенной тщательностью.

Владелец овощной лавки в сётэнгае Симофури раскладывает товар с типично японской тщательностью (© Джианни Симоне)

Я углубляюсь в кварталы Нисигахара 1-тёмэ и Комагомэ 6-тёмэ. Когда-то эти места были частью старинной деревни Сомэй, знаменитой своими садовниками и выведенными ими сортами вишни, включая знаменитую сакуру сорта Сомэй-ёсино, которая со временем укрыла всю страну нежными цветами весной. В середине XIX века деревня Сомэй, как и ее соседка Сугамо, все еще находились за городской чертой Токио (тогдашний Эдо был гораздо меньше нынешних границ мегаполиса). Однако уже тогда они слыли центром садоводческих инноваций. Сейчас, стоя среди круглосуточных минимаркетов и многоквартирных домов, в это трудно поверить, но в 1860-х годах этот район был настолько плотно застроен питомниками и теплицами, что находившийся в этих местах британский ботаник Роберт Форчун назвал Сомэй и Сугамо крупнейшим в мире центром цветов и растений. В своей книге 1863 года «Эдо и Пекин» он писал: «Я никогда не видел ни в одной части мира такого огромного количества растений, выращиваемых на продажу».

В конце концов я сворачиваю на Сомэй-дзака – длинный прямой склон (не столько крутой спуск, сколько просто название), а затем на такую же длинную и прямую Сомэй-дори, выводящую меня к кладбищу Сомэй – одному из четырех главных столичных некрополей центрального Токио. Имея площадь чуть менее 7 гектаров, это кладбище является самым маленьким, но, на мой взгляд, самым красивым, причем настолько, что воспринимается скорее как общественный парк. По всей территории высажено около сотни сакур сорта Сомэй-ёсино, благодаря чему каждую весну кладбище превращается в популярное место для ханами.

Заросшие аллеи кладбища Сомэй соседствуют с оптовым овощным рынком Сугамо (на заднем плане) (© Джианни Симоне)

Я обнаружил, что токийские кладбища представляют собой зеркальное отражение города. Каждый погост напоминает Токио в миниатюре: плотные ряды вертикальных прямоугольников из гранита, мрамора и бетона напоминают офисную застройку. Гуляя между ними, можно легко поверить, что ты идешь сквозь уменьшенную модель мегаполиса: густонаселенную и хаотичную. Только торговых автоматов здесь нет. Пока нет.

Но жизнь кипит и за воротами кладбища. Группа пенсионеров превратила поляну в своего рода клуб под открытым небом, аккуратно расставив свои велосипеды вдоль тропинки. Любители птиц с биноклями осматривают кроны деревьев. И всё же ничто из этого не нарушает общую атмосферу покоя.

Покидая Сомэй, я понимаю, что в последнее время такие места приобрели особую ценность. В прошлом, когда постоянную угрозу для Токио представляли пожары, кладбища часто несли еще и противопожарную функцию. Сегодня они выполняют иную, но не менее важную роль: защищают город от пламени бесконтрольной застройки. Жителям города нужны зеленые зоны, и токийцы, похоже, не против соседства с уже почившими земляками.

Фотография к заголовку: В узких переулках Табаты и Комагомэ можно встретить пышные частные сады – напоминание о временах расцвета главного центра садоводства столицы (© Джианни Симоне)